Избранные письма Марка Аврелия

Переписка Марка Аврелия с его учителем Марком Корнелием Фронтоном — один из самых живых и человечных источников о внутреннем мире будущего императора. Здесь Марк предстает не только как философ, но и как юноша, ученик, друг, человек с привязанностями, слабостями, болезнями, литературными амбициями и редкой душевной тонкостью.

Эти письма особенно ценны потому, что позволяют увидеть Марка Аврелия до Размышлений — еще не в роли автора суровых стоических самонаставлений, а в пространстве личной дружбы, риторической школы и повседневной римской жизни. В них можно заметить и раннюю чувствительность к слову, и почти болезненную требовательность к себе, и то нравственное напряжение, которое позднее станет основой его философии.

Ниже — несколько избранных писем из этой переписки.

О выборе слов и точности выражения

1

Я едва ли знаю, стоит ли показывать, как велика трудность, какая нужна придирчивая и тревожная забота при взвешивании слов, чтобы это знание не охладило пыл молодых и не ослабило их надежды на успех. Перестановка, изъятие или изменение одной буквы во многих случаях меняет силу и красоту слова и свидетельствует о вкусе или знании говорящего.

Я замечал: когда ты перечитывал мне написанное и я менял в слове один слог, ты не обращал на это внимания и считал незначительным. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты не понимал, какую огромную разницу делает один слог.

Я сказал бы: os colluere¹, но in balneis pavimentum pelluere², а не colluere; однако я скажу lacrimis genas lavere³, а не pelluere или colluere; но vestimenta lavare⁴, а не lavere; далее, sudorem et pulverem abluere⁵, а не lavare; при этом изящнее сказать maculam eluere, чем abluere; если же пятно въелось и его нельзя вывести без повреждения, я бы употребил платовское слово elavere⁶. Есть еще и такие сочетания: mulsum diluere⁷, fauces proluere⁸, unguium iumento subluere⁹.

2

Столько существует примеров, когда одно и то же слово при изменении слога или буквы употребляется по-разному и в разных значениях; точно так же, клянусь Геркулесом, я бы с большей точностью сказал о лице, подкрашенном румянами, о теле, забрызганном грязью, о чаше, измазанной медом, о наконечнике меча, смоченном ядом, о коле, намазанном птичьим клеем.

3

Кто-нибудь, пожалуй, спросит: «Да кто, скажи, помешает мне сказать vestimenta lavere вместо lavare или sudorem lavare вместо abluere?» Что до тебя, то никто, конечно, не имеет права тебе в этом мешать или предписывать, раз ты свободный человек, рожденный от свободных родителей, обладаешь доходом выше всаднического и тебя спрашивают в сенате; мы же, посвятившие себя служению слуху образованных людей, вынуждены с величайшей заботой изучать подобные тонкости и мелочи.

Одни работают над словами ломом и кувалдой, словно это кремни; другие гравируют их резцом и молоточком, как будто это маленькие драгоценные камни. Для тебя же лучше, ради большей ловкости в поиске слов, близко принимать к сердцу исправление, чем спорить или падать духом, когда тебя уличают в ошибке. Ибо если перестанешь искать — никогда не найдешь; а если будешь искать — найдешь.

4

Наконец, тебе, по-видимому, показалось даже излишним, когда я поменял порядок слова так, чтобы эпитет «трехглавый» стоял перед именем Гериона. Запомни и это: часто бывает, что слова в речи, при перемене порядка, становятся либо необходимыми, либо излишними.

Правильно сказать «трехпалубный корабль», но в слове «трехпалубный» слово «корабль» уже будет лишним. Ведь никто не подумает¹⁰, что под «трехпалубным» имеется в виду носилки, повозка или лютня.

И далее: когда ты объяснял, почему парфяне носят свободные, широкие рукава, ты, кажется, написал в том смысле, что жар был «подвешен»¹¹ отверстиями в одежде. Но скажи, пожалуйста, как это жар может быть подвешен? Не то чтобы я осуждал тебя за несколько смелое¹² метафорическое употребление слова, ведь я согласен с Эннием, что «оратор должен быть смелым». Пусть будет смелым, как говорит Энний, но ни в коем случае не отходит от смысла, который хочет выразить.

Поэтому я очень одобрил и похвалил твое намерение, когда ты принялся искать слово; но порицал я недостаток тщательности в выборе слова, из-за которого получилась бессмыслица. Ведь через отверстия в рукавах, которые мы иногда видим широкими и струящимися, жар не может быть «подвешен»: он может рассеиваться через отверстия в одежде, уходить, испаряться, получать выход, отводиться, проветриваться — словом, почти что угодно, только не «подвешиваться», ибо это слово означает, что нечто удерживается сверху, а не уходит через широкие проходы.

5

После этого я дал тебе советы о подготовительных занятиях, необходимых для написания истории¹³, поскольку ты этого желал. Но так как этот предмет потребовал бы довольно длинного рассуждения, я заканчиваю, чтобы не выйти за пределы письма. Если ты захочешь, чтобы я написал и об этом, тебе придется напоминать мне снова и снова.

4. Марк Аврелий — Фронтону

Ок. 140–143 гг. н. э.

Привет лучшему из учителей

1

Я знал, что в день рождения человека его друзья дают за него обеты. Но я, поскольку люблю тебя как самого себя, хочу в этот день, который есть твой день рождения, принести горячие молитвы за самого себя. Поэтому я призываю услышать мои обеты всех богов, которые где бы то ни было в мире подают людям скорую и явную помощь; которые где угодно оказывают поддержку и проявляют свою силу через сны, таинства, исцеления или оракулы; и я ставлю себя, сообразно каждому обету, в то место, где бог, ведающий данной силой, мог бы легче меня услышать.

2

Итак, прежде всего я восхожу к святилищу Пергамского бога и прошу Эскулапа¹⁴ благословить здоровье моего учителя и мощно охранять его. Оттуда я перехожу в Афины и, обнимая колени Минервы, умоляю и прошу, чтобы, если я вообще когда-либо узнаю что-либо в словесности, это знание вошло в мою грудь не от чьих-либо иных уст, кроме Фронтона¹⁵.

Затем я возвращаюсь в Рим и с обетами молю богов, охраняющих дороги и патрулирующих моря, чтобы во всяком моем путешествии ты был со мной и чтобы я не изнемогал от столь постоянной и столь жгучей тоски по тебе.

Наконец, я прошу всех божеств-покровителей всех народов и саму рощу, шелест которой наполняет Капитолийский холм, даровать нам то, чтобы я мог провести с тобой этот день — день, в который ты родился для меня, — рядом с тобой, в добром здоровье и хорошем расположении духа.

Прощай, мой сладчайший и дражайший учитель. Прошу тебя, береги себя, чтобы, когда я приду, я мог тебя увидеть. Моя госпожа приветствует тебя.

5. Марк Аврелий — Фронтону

Ок. 144–145 гг. н. э.

Привет тебе, сладчайший из учителей

1

У нас все хорошо. Я спал несколько дольше обычного из-за легкой простуды, которая, кажется, уже прошла. С пяти утра до девяти я частью читал Катона О земледелии, частью писал, клянусь богами, не такую уж дрянь, как вчера.

Затем, поприветствовав отца, я облегчил горло — не скажу «полосканием», хотя слово gargarisso, кажется, встречается у Новия и других, — а проглотив медовую воду до самого горла и потом выплюнув ее. После этого я отправился к отцу и присутствовал при жертвоприношении¹⁶.

Потом мы пошли на завтрак. Как ты думаешь, что я ел? Крошечный кусочек хлеба, тогда как видел, как другие уплетали бобы, лук и селедку, полную икры. Потом мы усердно работали на сборе винограда¹⁷, хорошенько вспотели и были веселы, оставив, как говорит поэт, еще кое-где на высоте несколько гроздей, как после сбора¹⁸. После шестого часа мы вернулись домой.

2

Поработал я немного и без всякой пользы. Потом долго беседовал со своей маленькой матерью, пока она сидела на постели. Разговор наш был такой.

Я сказал: «Как ты думаешь, что сейчас делает мой Фронтон?»
Она: «А как ты думаешь, что делает моя Грация?»
Я: «А как ты думаешь, что делает наш маленький воробышек, крошка Грация?»¹⁹

Пока мы так болтали и спорили, кто из нас двоих любит того или иную из вас двоих больше, прозвучал гонг — знак того, что отец пошел в баню. Итак, после купания мы ужинали в помещении для масляного пресса; я не хочу сказать, что мы купались в помещении для пресса, а только что, искупавшись, ужинали там и с удовольствием слушали, как деревенские поддразнивают друг друга.

Вернувшись, прежде чем перевернуться на бок и захрапеть, я исполняю свое задание и даю отчет своему дорогому учителю о делах дня; и если бы я мог еще сильнее скучать по нему, я бы не пожалел еще немного исхудать.

Прощай, мой Фронтон, где бы ты ни был, сладчайший, как мед, моя любовь, моя радость. Что у нас с тобой? Я люблю тебя, а тебя нет рядом.

6. Марк Аврелий — Фронтону

Ок. 144–145 гг. н. э.

Привет тебе, почтеннейший учитель

1

У нас все хорошо. Благодаря правильному устройству питания я работал с трех часов ночи до восьми. Затем в течение часа с полным довольством прохаживался в туфлях перед своей спальней. Потом надел сапоги и плащ — нам велели явиться именно в такой одежде — и пошел приветствовать моего господина.

2

Мы отправились на охоту²⁰ и совершили славные подвиги. Нам, правда, только рассказали, что кабаны были добыты, потому что увидеть их нам самим не посчастливилось. Однако мы взобрались на довольно крутой холм; затем после полудня вернулись домой.

Я — к книгам: сняв сапоги и сбросив одежду, я почти два часа провел на ложе, читая речь Катона О собственности Пульхры²¹ и другую, где он обвинял народного трибуна. «Эй ты, — воскликнешь ты своему мальчику, — беги скорее и принеси мне эти речи из библиотеки Аполлона!»²² Но толку не будет: эти тома, среди прочих, последовали за мной сюда. Так что тебе придется обойти библиотекаря библиотеки Тиберия²³: потребуется небольшая взятка, и, когда я вернусь в город, мы с ним можем разделить ее пополам.

Прочтя эти речи, я написал немного жалкой чепухи, годной разве что в дар богам воды и огня: поистине сегодня мне совсем не везло в письме — ночное сочинение охотника или виноградаря, под такое, как крики тех работников²⁴, что звенят у меня под спальней, шум, ничуть не менее ненавистный и утомительный, чем судебные речи. Что это я сказал? Нет, это правда: ведь мой учитель — оратор.

3

Кажется, я простудился — то ли из-за того, что утром ходил в туфлях, то ли от дурного письма, не знаю. Знаю только, что и без того склонный к насморку, сегодня я, кажется, еще более соплив, чем обычно. Так что я намажу голову маслом и пойду спать: ни капли масла я не собираюсь наливать сегодня в лампу, так я устал от езды верхом и чиханья.

Прощай ради меня, дражайший и сладчайший из учителей, по которому, смею сказать, я тоскую больше, чем по самому Риму.

7. Марк Аврелий — Фронтону

Ок. 144–145 гг. н. э.

Учителю, привет

Твой брат только что принес мне добрую весть о твоем прибытии. Небо свидетель, как я хочу, чтобы ты смог приехать, если только позволит здоровье; ибо я надеюсь, что и для моего здоровья может что-то значить один только твой вид. Как сладко смотреть в приветливые глаза друга, как, кажется, говорит Еврипид²⁵.

О моем нынешнем состоянии ты легко можешь судить по дрожанию почерка. Что касается сил, то они, несомненно, начинают возвращаться. Боль в груди тоже совсем прошла; но язва… в трахее. Я лечусь и всячески стараюсь, чтобы ничто не мешало лечению. Ибо я чувствую, что затянувшуюся болезнь тела можно сделать более терпимой только сознанием постоянной заботы о себе и строгого послушания²⁶ врачебным предписаниям.

К тому же было бы стыдно, если бы болезнь тела пережила решимость духа вернуть здоровье. Прощай, мой сладчайший учитель. Моя мать приветствует тебя.

8. Фронтон — Цезарю

145–147 гг. н. э.

1

Боги великие, как я был потрясен, читая начало твоего письма! Оно было написано так, что я подумал, будто речь идет о какой-то опасности для твоего здоровья. Но затем, когда опасность, которую вначале я принял за твою, оказалась опасностью твоей дочери, моя тревога переменилась. И не просто переменилась, а, каким-то тонким образом, даже немного ослабела.

Ты скажешь: «Неужели опасность для моей дочери показалась тебе меньшей, чем для меня?» Разве может так показаться тебе, который сам утверждаешь, что Фаустина для тебя — как ясный свет, как праздничный день, как близкая и дорогая надежда, как исполненное желание, как чистая радость, как благородная и надежная слава?

Я знаю, что именно пришло мне в голову, когда я читал твое письмо, но почему оно пришло именно так, не знаю. Не знаю, повторяю, почему я был сильнее потрясен твоей опасностью, чем опасностью твоей дочери, если только, быть может, одинаково страшные вещи кажутся страшнее, когда именно они первыми достигают нашего слуха.

Какова причина этого на самом деле, ты, вероятно, знаешь лучше, ибо ты тоньше понимаешь природу и чувства людей и лучше усвоил этот урок. Достаточно хорошо натренированный моим учителем и родителем Афенодотом в тонком схватывании мыслью и применении образов, которые он называл εἰκόνες, я, кажется, нашел для этого следующее сравнение: так бывает с теми, кто несет тяжесть на одном плече и переносит ее на другое — груз остается тем же, но сама смена давления уже кажется облегчением.

2

Теперь же, поскольку ты совсем рассеял мой страх и тревогу последней частью письма, где сообщил, что Фаустине стало несколько лучше²⁷, самое время немного свободно и непринужденно поговорить с тобой о моей любви к тебе; ведь люди, освободившиеся от великого страха и тревоги, обычно позволяют себе немного игры и легкости. Я чувствую, как сильно люблю тебя, и по серьезным и важным доказательствам, и по множеству пустяков. Что это за пустяки и каковы они, я сейчас покажу.

3

Всякий раз, когда «мягкие цепи сна», как говорит поэт, охватывают меня и я вижу тебя во сне, не бывает случая, чтобы я не обнимал и не целовал тебя; и затем, в зависимости от сна, я либо обильно плачу, либо переполняюсь великой радостью и наслаждением. Это одно доказательство моей любви — из Анналов²⁸, поэтическое и, конечно, сновидческое.

Послушай другое — уже сварливое и спорное. Иногда в кругу немногих самых близких друзей я позволял себе довольно резко о тебе отзываться за твоей спиной. Было время, когда ты ходил в общественных местах с чересчур серьезным лицом²⁹, например когда читал книги в театре³⁰ или на пиру, — тогда я называл тебя суровым, неуступчивым, а порой, раздражившись, и просто неприятным человеком. Но если кто-нибудь другой в моем присутствии отзывался о тебе дурно в том же духе, я не мог этого терпеть. Так что самому мне было легче сказать о тебе что-нибудь такое, чем перенести, чтобы дурно говорил другой, — точно так же, как мне легче самому ударить мою дочь Грацию, чем видеть, как ее ударит кто-то иной.

4

Добавлю и третью мелочь. Ты знаешь, как во всех меняльных лавках, лавочках, книжных рядах, под навесами, в портиках, в окнах, повсюду выставлены твои изображения — большей частью довольно плохо написанные, вылепленные или вырезанные в простом, чтобы не сказать жалком, художественном стиле. И все же, как бы карикатурно ни было твое изображение, всякий раз, когда я выхожу и оно попадается мне на глаза, я невольно улыбаюсь и начинаю мечтать о тебе.

5

Но довольно о пустяках, пора вернуться к серьезному: твое письмо немало помогло мне понять глубину моей любви к тебе, потому что я был сильнее потрясен твоей опасностью, чем опасностью твоей дочери; хотя, с другой стороны, конечно, я желаю, чтобы ты жил ради меня, а твоя дочь — ради тебя, и это справедливо.

Только смотри, не вздумай донести на меня своей дочери и не выступай перед ней свидетелем, чтобы она не подумала, будто я люблю тебя больше, чем ее; есть опасность, что она из-за этого обидится, ведь это серьезная и старомодная маленькая дама, и когда я попрошу у нее руки и ножки для поцелуя, она может отдернуть их из досады или подать неохотно. А ее крошечные ручки и пухлые ножки я тогда, клянусь богами, буду целовать с еще большим удовольствием, чем твою царственную шею и твои честные и веселые губы.

9. Марк Цезарь — своему учителю Марку Фронтону

Сигния, ок. 144–145 гг. н. э.

1

После того как я сел в повозку и простился с тобой, дорога у нас оказалась не такой уж плохой, хотя дождь немного нас промочил. Но прежде чем доехать до нашего поместья, мы свернули в сторону в Анагнию, примерно в миле от главной дороги. Там мы осмотрели этот древний городок — место, правда, маленькое, но полное древностей, зданий и бесчисленных священных обрядов.

Не было ни одного угла без часовни, святилища или храма. Было там и много книг, написанных на полотне³¹, что тоже имеет религиозное значение. А на воротах, когда мы выходили, мы нашли надпись, повторенную дважды: Flamen sume samentum³².

Я спросил одного из горожан, что означает последнее слово. Он сказал, что это герникское слово и означает шкуру жертвы, которую жрец натягивает на свой остроконечный головной убор, входя в город.

Мы узнали еще много такого, что нам было приятно узнать; но одно только нам неприятно: все это было без тебя, и именно это для нас важнее всего.

2

Теперь о тебе самом: когда ты покинул нас, направился ли ты в Аврелиев округ³³ или в Кампанию? Смотри же, напиши мне, и начал ли ты уже сбор винограда, и привез ли множество книг в свое сельское имение, и еще вот что — скучаешь ли ты по мне; хотя это глупый вопрос, ведь напоминать тебе об этом не нужно.

Что ж, если ты скучаешь по мне и любишь меня, то будешь часто писать мне, чтобы утешать и ободрять меня³⁴. Ибо я в десять раз охотнее пользовался бы твоими письмами³⁵, чем всеми виноградниками Массика³⁶ и Гавранской горы. Когда увидишь, как вино бродит в чане, пусть это напомнит тебе, что так же поднимается, переливается и пенится в моей груди тоска по тебе.

Прощай навеки.

10. Марк Аврелий — Фронтону

145–147 гг. н. э.

Учителю

Гай Авфидий³⁷ важничает, превозносит свое суждение до небес, заявляет, что из Умбрии — чтобы не преувеличивать — в Рим никогда не приезжал человек справедливее его. Нужно ли больше? Он предпочел бы прослыть достойным судьей, а не оратором. Когда я улыбаюсь, он задирает нос. По его словам, всякий может сидеть возле судьи и зевать, а вот быть судьей — действительно дело благородное. Это сказано в мой адрес! Впрочем, дело обернулось хорошо. Все в порядке, и я радуюсь.

Твой приезд делает меня счастливым и в то же время тревожит. Почему счастливым — и спрашивать не стоит; а почему тревожит, признаюсь откровенно. При всей массе свободного времени я не уделил ни малейшей его части тому заданию, которое ты велел мне написать.

Книги Аристона³⁸ сейчас и помогают мне, и мучают меня. Когда они учат меня лучшему пути, они, конечно, помогают; но когда показывают, как далеко мой характер отстает от этого лучшего пути, тогда твой ученик снова и снова краснеет и сердится на самого себя, потому что, в двадцать пять лет³⁹, моя душа еще не выпила ни капли благородных учений и более чистых начал.

Поэтому я каюсь, гневаюсь на себя, печалюсь, сравниваю себя с другими, морю себя. Под властью этих мыслей я день за днем откладывал на завтра обязанность писать. Но теперь я что-нибудь обдумаю, и как однажды некий афинский оратор посоветовал согражданам иногда позволять законам спать⁴⁰, так и я помирюсь с книгами Аристана и позволю им пока полежать, а после чтения некоторых малых речей Туллия всецело посвящу себя твоему сценическому поэту⁴¹.

Впрочем, я могу писать только за одну сторону, ибо защищать обе стороны вопроса Аристон, я уверен, никогда не уснет настолько крепко, чтобы мне это позволить⁴².

Прощай, лучший и почтеннейший из учителей. Моя госпожа приветствует тебя.

Заключение

Эти письма важны не только как исторический источник, но и как свидетельство становления личности Марка Аврелия. В них уже видны черты, которые позднее раскроются в Размышлениях: строгость к себе, внимание к внутреннему состоянию, любовь к слову, тяга к нравственному совершенствованию и способность превращать повседневность в предмет внутренней работы.

Но вместе с тем здесь есть и то, чего в Размышлениях почти нет: нежность, дружеская зависимость, литературная игра, юношеская чувствительность и очень человеческая тоска по близкому человеку. Именно поэтому переписка Марка и Фронтона так ценна: она показывает не только императора и философа, но живого человека, который еще только становится Марком Аврелием.

Сноски

Footnotes

1. «Полоскать рот». ↩

2. «Смывать водой плиточный пол в банях». ↩

3. «Омывать щеки слезами». ↩

4. «Стирать одежду». ↩

5. «Смывать пот и пыль». ↩

6. «Выскоблить, вытереть с усилием». ↩

7. «Разбавлять медовый напиток». ↩

8. «Полоскать горло». ↩

9. «Вычищать копыто лошади». ↩

10. В английском переводе это случайно могло бы иметь еще пару значений. ↩

11. В смысле supprimo — «сдерживается, задерживается». ↩

12. Ср. ниже другие письма, где Фронтон вновь касается этой темы. ↩

13. Возможно, Марк задумывал историческое сочинение; позже в Размышлениях он уже дистанцируется от занятий историей. ↩

14. Эскулап — бог врачевания, особенно почитавшийся Антонином Пием и Марком. ↩

15. Эти слова указывают на ранний период переписки. ↩

16. Антонин Пий, по свидетельству источников, обычно сам совершал жертвоприношения. ↩

17. Биограф сообщает, что Пий проводил сбор винограда просто и почти как частное лицо, в кругу друзей. ↩

18. Возможно, это цитата из комедии Новия. ↩

19. Вероятно, речь о дочери Фронтона. ↩

20. Марк любил охоту; это подтверждают биографические источники и монеты. ↩

21. Об этой речи Катона больше ничего не известно. ↩

22. Имеется в виду библиотека Аполлона, устроенная Августом. ↩

23. Библиотека в дворце Тиберия. ↩

24. Вероятно, певучие выкрики работников. ↩

25. Ион 732. ↩

26. По свидетельству Галена, Марк и позже был образцовым пациентом. ↩

27. Вероятно, речь о маленькой Фаустине, дочери Марка. ↩

28. Энний. ↩

29. Суровый, напряженный вид Марка отмечают и другие источники. ↩

30. То есть даже в театре он продолжал читать. ↩

31. Возможно, речь об этрусских священных книгах на льняных полотнах. ↩

32. «Жрец, надень жертвенную шкуру». ↩

33. То есть область, через которую проходила Аврелиева дорога. ↩

34. Отсылка к Цицерону. ↩

35. Игра на значении legere: «читать» и «собирать». ↩

36. Имеется в виду превосходное вино. ↩

37. Вероятно, Викторин, позднее зять Фронтона. ↩

38. Стоический философ с платоническими склонностями; как и у самого Марка позднее, у него в центре была этика. ↩

39. Следовательно, письмо написано между 26 апреля 146 и 26 апреля 147 года. ↩

40. Ср. Плутарх, Агесилай 30. ↩

41. Некоторые предполагают, что речь о Плавте. ↩

42. Здесь особенно ясно видно, как философия начинает вытеснять в Марке риторику. ↩